Крокодайла нисколько не волнует, что он сам же отбирает возможность у Коразона объясниться. Это уже не его проблемы. Сам факт нахождения дозорного под прикрытием у себя на пороге дома ему не нравится. Это могло бы показаться вполне закономерным, учитывая, что он занимает пост Шишичибукая, если бы происходило это не на острове, куда стекаются пираты со всего мира. Если бы не произошедшее недавно. Если бы — не эта паршивая игра.

На мгновение, ему на самом деле хочется прикончить здесь и сейчас. Если не силой фрукта, то свернуть шею. Лохматая, безвольная кукла, потерявшая жизнь, у своих ног — возможно, это немного успокоило бы его.

Этот человек нелепен от начала до самого канца. Даже эта ситуация, когда тот переступает порог, Крокодайл не разрешал, а он вжимает его в дверь — нелепа. Рядом с ним Крокодайл резко начинает чувствовать себя идиотом, и, надо признать, это чувство это ему совершенно не нравится. Он далеко не был дураком, но от чего же тогда, наблюдая за этим слишком высоким человеком — а он сам был не низкого роста, но рядом с ним, возвышающимся сверху сантиметром на сорок, чувствовал себя странно; впрочем, рост никогда не было решающим фактором, — чувствует себя до тупого глупо.

Самое раздражающее: Коразон даже не пытается сопротивляться. Он не прикладывает усилий, чтобы выбраться, хотя, Крокодайл прекрасно понимает — вполне мог бы, он не делает ничего, чем выводит из себя лишь больше. Абсурдно. По-идиотски. Градус идиотизма доходил до критической нормы. Смотрит и выстукивает свою азбуку морзе, чем выводит из себя лишь ещё больше. Не самим фактом — содержимым. И ящик ещё этот. На кой чёрт он вообще с ним пришёл сюда? Чтобы Крокодайл оценил его навыки перевоплощаться? Он оценил. От дозорного к пирату с броской внешности. От пирата, до проходимца местного. Браво. Он бы поопладировал, да рука занята.

«Отпусти».
«Или я продолжу».

Это требование? Угроза? Он правда думает, что раз Крокодайл на посту Шичибукая, то ничего не сделает? Он заставляет себя выдохнуть, потому что подобная мысль не так далека от правды: он предпочёл бы не создавать лишних вопросов раньше времени. И эта мысль нисколько не успокаивает и не добавляет желания сделать так, как тот говорит. Крокодайл сам решит, когда отпустить, и стоит ли вообще это делать. В конце концов, он может его просто вышвырнуть за порог, не будет же этот клоун сидеть у него под окнами в ожидании, когда сдастся и выслушает? Последнее, что ему нужно было сейчас — влезать в дела дозорных. По большому счёту Крокодайлу плевать на кой чёрт он устроил весь этот цирк с пиратством, но теперь, наблюдая за его действиями, понимает, что этому и правда стоит уделить больше внимания: ведь иначе...

Закончить мысль не успевает.
Это не человек — это катастрофа.

Всё происходит слишком быстро, чтобы не дать злополочному ящику с грохотом упасть на ноги: они стояли слишком быстро — ему точно не нужно было столь нелепых ранений. Позор. И ему везёт. В некотором смысле. Он успевает сделать шаг назад, но не успевает отстранить достаточно. Когда последний раз Крокодайл вообще получал удары? Ни разу за всю свою жизнь — столь по-идиотски. Голова у незванного гостя точно не пустая, потому что тот бьётся о него с такой силой, что на мгновение перед глазами темнеет. Вместе с этим терпение рассыпается в труху и осыпается к ногам. У Крокодайла моментально тяжелеет на порядок взгляд. К чёрту терпение. Изгиб губ ломает разгневанное в оскале, всё внутри обращается в жаркую, засушливую пустыню, уничтожающую всякую жизнь обжигающим и беспощадным. Он вскидывает руку с крюком — он, правда, готов выпотрошить его на месте. Проткнуть широкую грудину на сквозь, насаживая на него, и наблюдать внимательно, с упоением, как кровь стекает по металлу и запястью, за ворот рукава.

Он готов, но тяжёлые ладони опускаются на плечи через секунду после катастрофы и доводят абсурд в Абсолют.

Второй Коразон извиняется.
Усталой искренностью, которую хочется затолкать ему поглубже в глотку.

Второй Коразон интересуется: сильно ли болит.

И это всё настолько сумбурно. Настолько нереально. Настолько выбешивающе, что он опускает руку, так и не осуществив желаемое. У Крокодайла ощущение, что в голове что-то перемкнуло. Мозг отказывается обрабатывать происходящее, воспринимать этого человека. Воспринимать факт, что он всё ещё живой, вежливый, до дурного безлепотный и всё ещё — в его доме. Он сжимает пальцы в кулак, яростным взглядом наблюдая за дальнейшими действиями дозорного и пытаясь вернуть себя контроль, и —

вдруг смеётся.
его смех тихий и хриплый. крокодайл накрывает ладонью лицо, запрокидывает голову. в его смехе — сама засуха; кажется от него одного может случиться природный катаклизм.

Замолкает так же внезапно, выражение лица его — абсолютный холод, в нём нет ни одной эмоции, что можно было бы трактовать хотя бы нейтрально.

Это просто невозможно. Не мог он оказаться в такой идиотской ситуации. И не может он, Коразон, на полном серьёзе вернуться к двери, как ни в чём не бывало, и спокойно дожидаться, когда Крокодайл ему позволит.

Невозможно, чтобы один человек столь легко и непринуждённо, одним своим присутствием истачивал всю выдержу и терпение, которыми Крокодайл всегда гордился. Он не позволяет. Но бороться с этой катастрофой у него больше нет ни малейшего желания: не хочется представлять чем ещё чужая неуклюжесть может обернуться. Возвращается к столу, наливает виски в стакан и опускается на стул, закинув ногу на ногу и упираясь стопой о колено. Первый глоток — огнём, выжигая злость, раздражение и желание поспешно разобраться с этим человеком, столь самоуверенно и шумно оказавшемся у него на пороге. Глухой стук стакана о столешницу, когда ставит его обратно на стол. Пальцы выстукивают незамысловатый ритм, камни в кольцах бликами ложатся на стены.

— Слишком много лишнего. — Наконец говорит он. Ему плевать на все слова «уверяющие» в его незлонамеренных планах. Крокодайл никому не доверяет. Тем более он не собирается доверять человеку, за версту кричащему о своей подозрительности. 

— Это во-первых. — Стук пальцев замолкает, когда Крокодайл задумывается и делает короткую паузу. Если соглашаться на разговор, то, как минимум, одно условие должно быть: — Если ты исполнишь ещё какой-нибудь идиотизм, я за себя не отвечаю. — Это во-вторых.

Крокодайл никогда не признается, но место удара до сих пор неприятно тянет. И нет у него на это ни одной реакции, которая бы не обернулась катастрофой уже с его стороны, поэтому он просто молчит ещё какое-то время, а потом удобнее откидывается на спинку стула, заставляя себя расслабиться и временно смириться с присутствием этого человека рядом с собой.

— Мне любопытно, — и это на самом деле так; в каком же отчаянии должен находиться человек, чтобы настаивать на подобном: — Ты правда думаешь уместным, дозорному обращаться с просьбой к пирату? Даже если я Шичибукай, это не добавляет мне вашей фальшивой добросердечности. Как не добавляет желания исполнять ваши прихоти.